flacon007

Почти в самом конце своего высказывания преподаватель смеется (с. 096). На основании только данного отрывка понять, с чем связан этот смех, довольно сложно. Это могло бы проясниться, будь перед нами вся стенограмма анализируемого занятия. В действительности, этот смех отсылает к началу занятия, к высказываниям студентов, которые были сделаны после того, как преподаватель сформулировал «задание» текущего занятия. «Задание» было сформулировано и принято как задание по «обмену впечатлениями» относительно того текста (статья З. Фрейда «Заметка о вечном блокноте»), с которым студенты знакомились самостоятельно до занятия. Студенты отметили «необычность» текста, кроме того в одном из высказанных «впечатлений» было сказано, что в данном тексте нет «ни слова о сексуальности», что вызвало общий смех. Теперь в своем высказывании преподаватель учитывает этот смех, однако у него он присутствует в ином качестве. В высказываниях студентов смех был частью «выполнения задания», у преподавателя же он выступает как деталь действия, побуждающего студентов к высказываниям. Смех преподавателя не выражает его собственного отношения к тексту, своим смехом преподаватель возвращает отношение студентов к «этой работе», используя его – как будет видно далее из Фрагмента 2 – в качестве ресурса для совершения определенного педагогического действия.

Для понимания сути информационной практики аудитории важным является концепция инвестиций П. Бурдье. Устойчивые образцы поведения социальных агентов в различных полях определяются диспозициями, а те в свою очередь – их положением, статусом, предыдущим опытом. Помимо этого, практики могут различаться по степени коллективных или индивидуальных инвестиций в данную деятельность. Инвестиции понимаются в широком смысле – не только как вложения экономического капитала, но и как все ресурсы, усилия и время, которые социальный агент тратит на определенную практику, будь то образование, профессиональная деятельность, спорт, развлечения, межличностная коммуникация. Понятие инвестиций описывает характер участия в определенной деятельности и определяется тем, насколько важным для индивида является данная сфера, а также ожиданиями по поводу возможного вознаграждения за затраченные усилия. Таким образом, степень инвестиций капитала определяет активность индивидов в определенном поле. Высокая степень инвестиций предполагает более рациональное, осознанное поведение, большую избирательность в отношении потребляемой информации, более детальное планирование деятельности. По мнению М. Баркера и К. Брук, «концепция “инвестиций” и те различия, к которым она апеллирует, являются фундаментальными для концепции аудитории как социальной практики».
Потребители массовой информации, делающие значительные инвестиции в данное поле, являются более активной аудиторией. Таким образом, активность мы определяем как интегральную характеристику информационного поведения аудитории, включающую следующие показатели: более избирательный тип информационного поведения, большую настроенность на информационную функцию, артикуляцию потребностей, использование информации СМИ в межличностном общении, использование интерактивных, а также требующих больших навыков и затрат масс-медиа.
Подобное понимание активности аудитории следует отличать от интенсивности потребления массовой информации. Объем времени, затраченного на потребление информации, частота использования различных СМИ являются «классическими» характеристиками аудитории. Они используются как в исследованиях, имеющих рекламные, маркетинговые цели, так и в работах, описывающих связь включенности аудитории и ее социальную, политическую активность. На связи интенсивности потребления массовой информации и социальной активности следует остановиться более подробно. С одной стороны, высокая степень потребление содержания СМИ часто ассоциируется с социальной изоляцией, пассивностью, сокращением межличностной коммуникации. С другой стороны, СМИ являются агентом социализации и участие в процессе массовой коммуникации может способствовать социальному взаимодействию.

Еще одной версией методологического партикуляризма в русской философии истории стала концепция Н. А. Бердяева. Как полагает Бердяев, личность не является частью общества; напротив: общество выступает как часть или аспект личности, поэтому сфера исторического – это арена взаимодействий индивидов, личностей, в результате которых вершатся судьбы социума. Философия истории для Бердяева – это «наука о духе», она имеет дело с рассмотрением феномена человека «в конкретной полноте его духовной сущности». Нельзя, по мысли Бердяева, выделить человека из истории, анализировать его абстрактно, и нельзя «выделить историю из человека» и рассматривать ее вне человеческой духовной деятельности. И путь исторического самоопределения человека лежит через индивидуальное творчество – от первоначального мира объективации к метаисторическому эону мира свободы.
В исторической судьбе человечества Бердяев выделяет четыре состояния: варварство, культура, цивилизация и религиозное преображение, которые могут сосуществовать во взаимопроникновении, однако в ту или иную эпоху какое-либо одно из них преобладает. Современная Бердяеву Россия переживает, на его взгляд, как и Европа, период культурного кризиса и создания «безобразной» цивилизации, однако именно русскому сознанию дано и прийти к высшему состоянию религиозного преображения через великое покаяние.
В русской философии партикуляристский принцип соединения человека и истории (через индивидуальное творчество и свободу, всеединство и соборность, в которых репрезентирована «душа» народа, его культура) представлен, безусловно, методологически безупречно. Но нельзя не отметить тот факт, что русская философия истории имела по преимуществу мессианский характер: говоря об «инаковости» русского пути, его специфике и особой миссии славян, русская философия в конечном счете замыкала на этом пути все человечество.

Все эти теории, за исключением последней, с той или иной глубиной содержательности предлагали свой сценарий трансформации индустриализма и видение будущего. Однако они не вошли в теоретико-методологический арсенал обществоведческой, фи-лософско-социологической науки в такой мере, как это произошло с концепцией постиндустриального общества. Сегодня трудно найти социально-философские, общественно-экономические, социологические, культурологические, политические исследования, где бы так или иначе не затрагивались идеи постиндустриального развития. Да и в арсенале современных конкретно-исторических, равно как и футурологичес-ких изысканий нет пока более приемлемого «рабочего» понятия, чем постиндустриальное общество, которое приобрело теоретико-методологический и мировоззренческий статус в системе представлений о состоянии и перспективах социального развития.
Поэтому несмотря на то, что теория постиндустриального развития продолжает находится в состоянии формирования своей целостности и завершенности, она все же выступает определенным методологическим, а главное – активизирующим (для критически настроенных исследователей) фактором общественного анализа. Преимущество данной концепции состоит в том, что она представляет в распоряжение исследователя достаточно общий инструмент социального поиска, не задавая жестких политико-идеологических рамок, как это имеет место в других доктринах. При этом постиндустриальная парадигма все же дает достаточно реальную картину пограничного состояния современного общества, которое (состояние) образовалось в результате исчерпания ресурсов индустриализма, с одной стороны, и появившихся в связи с прорывом в интеллектуальных технологиях, системах образования, способах коммуникации людей, культур, опыта новых возможностей социального развития, с другой стороны. Эти возможности достаточно хорошо эксплицируются постиндустриальной теорией и способны выполнить эвристически-созидательную функцию как для высоко развитых государств, так и для тех, которые готовы пожертвовать индустриальными ценностями. Гуманистическое содержание концепции постиндустриального развития определяется характером описываемых и прогнозируемых ею тенденций в сфере сервисной экономики и переориентации человеческой активности с обслуживания машин, производства и т. п. на обслуживание самих себя.
Важнейшие постулаты постиндустриальной теории основываются на достаточно обстоятельных представлениях о роли и эволюции экономического базиса общества, трансформации его социальной структуры, инфраструктуры и надстроечных институтов. По этим позициям она не может выглядеть легковесной и умозрительной конструкцией (даже в сравнении с известными, например, марксистской и др., концепциями общественного развития).

Речь в данном случае идет не только о сфере «чистых» межличностных отношений, несвязанных напрямую с жизненно важным для общества производственным трудом. Сам труд, производство, экономика в целом приобретают особый коммуникативный статус.
Постиндустриальное общество – это общество мобильной социальной коммуникации, основанной на:
• приоритетности знаний и интеллектуального ресурса в целом. Структура приоритетов определяется потребностями социально-экономического и духовно-культурного развития, с одной стороны, и превентивным прогнозированием и управлением, с другой;
• предпочтениях сервисной экономики, ориентированной на потребности человека и сферу его обслуживания;
• сверхвысоких наукоемких технологиях и ресурсосбережении;
• социально-коммуникативных и организационно-управленческих технологиях, основанных на использовании технических (компьютерных) средств организации, систематизации, хранения и передачи информации;
• качественно иных личностных характеристиках социального субъекта, включающих высокий уровень образования, культуры, ответственности.
В качестве важнейшего, с социально-экономической точки зрения, условия перехода к постиндустриальному развитию может быть принята во внимание модель общественного развития, предложенная мировому сообществу в одном из докладов Римского клуба и известная как ФАКТОР-4. Ее суть состоит в том, что наиболее развитые страны мира сегодня подошли к такому уровню научно-технических и технологических возможностей, при котором рост производства фактически во всех отраслях хозяйства способен осуществляться не только без привлечения дополнительных материальных ресурсов и энергии, но и в условиях их прогрессирующей экономии. ФАКТОР-4 означает, что величина богатства, получаемого от использования единицы ресурсов, может возрасти в четыре раза.

Образ потока воды и становится образом вечно меняющегося мира при неизменности самой этой основы. Вода движется, изменяется, то сгущается, то разрежается, но постоянно остается водой. То же можно сказать и о воздухе, и об огне. Именно на эту сторону проблемы обратил внимание А. Ф. Лосев. «Принцип разрежения или сгущения, – пишет он, – подчеркивает непрерывность того становления, о котором учили милетцы. Между всеми этими элементами нет никакого перерыва, поскольку каждый из них переходит в соседний путем сплошного и непрерывного изменения. Таким образом, у милетцев здесь было то, что можно назвать элементарным континуумом».
Именно подобная трактовка единого начала и взаимоперехода стихий была положена в основу естественнонаучных представлений Анаксимандра, который дал широкую панораму природных преобразований, генезиса природных структур от космических объектов до зарождения жизни на земле, от животных до человека. При этом чаще всего обращаясь именно к образу воды (влаги) как к началу мира, безграничность которого и определяется словом «апейрон», имеющим смысл скорее прилагательного, чем существительного.
Итак, с точки зрения милетцев (шире ионийцев) материя изобильна, подвижна и вечна, она физична и духовна, обыденна и божественна. Все объекты действительности представляют собой конкретное сочетание исходных начал (стихий). Эти объекты возникают (рождаются), существуют (живут), постоянно кормясь, потребляя материю (материя натурфилософами чаще всего понимается не как строительный материал, а как пища, которая необходима для поддержания жизни, существования, бытия), и наконец умирают (переходят в небытие), распадаясь на составляющие их стихии, которые сохраняют все выше перечисленные признаки. Здесь небытие мыслится не как ничто, а как бытие простых стихий. Только в такой интерпретации можно понять утверждение Гераклита о том, что «бытие и небытие это одно и то же и не одно и то же». Поэтому смерть не представляет собой полного исчезновения, это, скорее, переход (как сейчас бы мы сказали) материи из более сложного состояния в более простое, но в элементе (потенции) содержащее все признаки жизни и божественности. На этом основании можно утверждать, что слова Гераклита о соотношении бытия и небытия можно трактовать в том духе, что небытие есть иное состояние бытия, т. е. существование исходных стихий, а бытие есть часть небытия, т. к. все сложные формы материи включают в себя ее первичные простые формы. В определенной мере здесь угадывается диалектика вечного и преходящего, изменчивого и устойчивого, движения и становления. Правда, это угадывание заключало в себе и определенные противоречия. Во-первых, основное противоречие заключалось в явном поиске одного единого начала мира, с одной стороны, и признание необходимости всех четырех стихий, с другой стороны. Видимо, стремясь избежать этого противоречия, последующие систематизаторы натурфилософских идей (Эмпедокл и Анаксагор) оставляют в силе все четыре основы мира, называя их корнями или зернами (гомеомериями), уводя в тень вопрос о едином начале. Четыре стихии в качестве одинаково необходимых начал признаются и пифагорейцами, давшими им соответствующие геометрические истолкования, и атомистами, объясняющими специфику четырех стихий формой соответствующих атомов. Признавал необходимость всех четырех стихий в качестве материальной основы мира и Аристотель. Его негативное отношение к идее единого начала проявилось в том, что в его пересказе слов Фалеса о воде явно проскальзывает саркастический оттенок, снисходительный намек на ее наивность.
Во-вторых, идея движения и изменчивости мира, доведенная до абсолюта, была чревата субъективистскими выводами релятивистского характера, что и нашло свое отражение в творчестве Кратила – ученика Гераклита, который стал утверждать невозможность истинного познания предметов и явлений действительности в силу их чрезвычайно быстрой изменчивости. Тем самым Кратил волей-неволей раскрыл противоречивый характер натурфилософской диалектики, ведущей к негативным гносеологическим выводам.

При интерпретации нравственности как реально функционирующей в социальной структуре системе норм, базовой ее категорией оказывается долг. Долг предъявляется субъекту нравственности постольку, поскольку он занимает определенный статус среди других людей; долг дифференцирован в зависимости от сферы его исполнения (воинский, сыновний, патриотический); действенность долга имеет исторические ограничения; долженствование сопровождается хотя бы минимумом рациональной мотивации. Долженствование переживается субъектом в определенной степени как дискомфортное состояние, ибо оно выражает подчиненность индивида structure.
Мораль, в контексте модели Тэрнера, – это та сторона двуединого феномена, которая представляет собой идеальную нормативность, не реализуемую напрямую в социальной практике, но задающую ей перспективу развития. Моральные идеи проявляются тогда, когда нравственная structure дает сбой и требуется переход в иное состояние. В отличие от нравственных, моральные представления носят неявный, неустойчивый характер, формулируются не столько в виде норм, сколько идеалов. Они постоянно возникают как попытки, проекты, прорывы, превосходящие не только определенный нравственный уровень, но иной раз человеческие возможности по существу. Мораль охватывает всю тотальность человеческого бытия и предписывает ценностные ориентации, способные упорядочить жизнь в целом, перевести ее на новый духовный уровень. В морали люди предстают как равные, ибо пребывают в сфере духа по ту сторону всех исторических социальных статусов, отношений собственности и родства. Высокая мораль пренебрегает не только материальными и социальными благами, но и внешней стороной жизни в целом. Моральная жизнь, согласно большинству культурных традиций, предполагает бескорыстие, смирение, половое воздержание, принятие боли, простоту образа жизни. Со стороны подобное поведение выглядит глупостью. Наконец, отдельного внимания заслуживают категории послушания и молчания. Подчинение вышестоящему (старшему, правителю, господствующим формам общественной и культурной жизни) является необходимым элементом нравственности. В морали же послушание «подлинно высшим» силам не принижает, но возвышает человека, свидетельствует о его «избранности», способности быть носителем духовных ценностей. В ритуале общение с высшим началом бытия осуществляется либо с помощью особых слов и языковых формул (заклинаний, молитв), либо вообще не вербально. Сакральное молчание оборачивается в повседневной жизни проповедническим красноречием и наоборот: тот, кто беседует с духами, в среде людей молчалив и замкнут. Умение молчать и умение красиво говорить – две стороны одного феномена, предполагающие друг друга. Язык морали отличается от языка нравственности не столько лексикой, сколько пафосом. Нравственные беседы о добре и должном, переведенные в план морали, приобретают вид проповедей, пророчеств, вдохновенных эссе. Язык морали насыщен не столько эмоциями, сколько экзистенциальным переживанием моральных идей. В отличие от исторической конкретности нравственных требований, моральные требования к личности лишены определенности, это идеалы, в которых главное заключено «между строк» и «между слов»

Лиминальность является главной фазой в ритуалах, направленных на повышение статуса отдельного лица, например, «превращение» младенца в человека, молодого человека в мужа, а рядового общинника в вождя. Главный герой в стадии лиминальности испытывает дискомфорт от своей «бесстатусности», более того, обряд специально подчеркивает его временное ничтожество. Это, казалось бы, не только не облегчает переход субъекта в новое состояние, но психически травмирует его. Между тем, социальная беззащитность позволяет человеку в этот период использовать энергию сакрального мира, приобщиться к источнику жизненных смыслов, установив которые, он сможет правильно выполнять свою социальную роль. В структуре ритуала заложен механизм, предотвращающий «нравственно негативные» поступки индивида.Так на уровне доморальной регуляции уже просматриваются некие содержания, которые составят впоследствии фундамент нравственности: быть человеком значит исполнять обязанности, обуздывать биологические потребности и страсти, не решать свои проблемы за счет других людей.
Лиминальность также присутствует в ритуалах, предполагающих временный обмен статусами между социальными группами. В празднествах карнавального типа сильные подчиняются слабым, богатые принимают критику бедных с последующим восстановлением «истинного положения вещей». Такая практика, считает Тэрнер, является универсальным механизмом культуры. Аутсайдеры своего общества наделяются полномочиями критиковать господствующую социальную и культурную парадигму. Таковы пророки и юродивые, напоминающие о божьей правде и божьем суде; таков шут у трона короля, которому позволено говорить правду в лицо государю и обращаться с ним непочтительно; таковы религиозные лидеры и философы, способные формировать новые культурные программы. В результате временного «обмена статусами» господствующая социальная иерархия восстанавливается в обновленном виде, наполняется ценностным смыслом и молчаливо одобряется обеими сторонами. При рассмотрении истории нравственности диалектика ее «структурного» и communitas-состояния позволяет объяснить единство системы нравственности при наличии в ней различных (в том числе антагонистичных) нравственных образцов.
В терминах лиминальности и structure можно интерпретировать также календарные обряды.
Итак, чем ценна фаза лиминальности и присущее ей состояние communitas? В них человек способен вступить в общение с миром сакрального, с силами, дарующими жизнь и смысл этой жизни. Выпадая из текучки повседневности, из тленного сущего, из косной социальной structure, он получает возможность «зарядиться» энергией вечности, заново обрести ценностную ориентацию. Субъект не просто получает нормативную установку, она экзистенциально переживается им как «вновь выбранная», «счастливо обретенная», «подлинная».
Это свойство communitas-переживаний представляется особенно ценным для обоснования возможности существования переживаний моральных. Если сравнить определения structure и признаки communitas, то заметно, что последние очень похожи на качества, которые предписывают человеку развитые формы религии и высокая мораль. А признаки structure соответствуют господствующей в обществе нравственности.
Разница между моралью и нравственностью – это не столько различие между явлениями, сколько терминологическое разграничение, применяемое исследователями для решения теоретических проблем. В зависимости от характера решаемой задачи эти понятия наделяются соответствующим значением. При изучении исторической динамики систем нравственности, соотношение признаков structure и communitas, рассмотренное В.Тэрнером можно считать моделью соотношения морали и нравственности.

В литературе, посвященной ритуалу, выделяется широко цитируемая книга В. Тэрнера, идеи которой можно использовать для моделирования некоторых этических сюжетов, в частности, соотношения морали и нравственности. Само сопоставление данных понятий не является в этике самоцелью, но служит инструментом при постановке и решении специфических проблем, в частности, их разграничение важно для объяснения динамики исторических систем нравственности. Историческое развитие нравственности, как и всякого другого социального феномена, включает в себя как моменты изменчивости, так и моменты устойчивости. С одной стороны, нравственность ассоциируется с общественной стабильностью, гармоничным человеческим общежитием, с другой стороны, мораль предполагает стремление к совершенствованию, к общественному идеалу, к преобразованию сущего на базе представлений о должном. Разграничение сторон единого феномена мораль/нравственность условно, однако оно позволяет осмыслить механизм возникновения инноваций в структурах социальной регуляции и в системах ценностей. Обращение к модели В. Тэрнера позволяет понять, каким образом один и тот же культурный механизм (ритуал, например) в двуединстве свой структуры одновременно способствует и укреплению социальной структуры, и её обновлению. Структура ритуала, по В. Тэрнеру, демонстрирует особый способ организации духовной практики родоплеменных сообществ, который изоморфен более сложным формам духовной жизни.
В. Тэрнер в течение 10 лет исследовал жизнь одной деревни африканского племени ндембу. Проведенная работа позволила автору изучить ритуальную практику в диахронном аспекте и сделать выводы относительно того, каким именно образом ритуал выполняет функцию разрешения социальных конфликтов. В качестве объяснительной модели Тэрнером предложена оригинальная структура ритуала.

1. Новое, необычное – оно всегда рядом с нами, стоит только остановиться на несколько мгновений. Ведь нас так часто волнует множество вопросов: и житейских, и связанных с нашей познавательной деятельностью. Попробуйте просто фиксировать эти вопросы. Пусть это будут вопросы на полях вашей рабочей тетради, или особый файл в компьютере, или в записной книжке. Так жизнь становится гораздо интереснее. На какие-то вопросы мы сможем без труда найти ответ, заглянув в словарь, справочник. Другие вопросы предполагают размышления, возможно, именно они станут
темой ваших эссе. Третьи вопросы станут темой вашей исследовательской работы. Конечно же, тему мы берем из нашей жизни, как и писатели, журналисты, исследователи .
2. Набросайте пять тем, над которыми вы готовы работать.
Подумайте:
- какая из тем окажется наиболее интересной читателю, для которого вы хотели бы написать о ней;
- по какой теме вы достаточно информированы или знаете, где найти дополнительную информацию;
- работа над какой из тем потребует не больше времени, чем вам отведено на нее;
- какая из тем вам особенно интересна и вам «есть что сказать» по ней.
3. Продолжите каждую из приведенных ниже фраз, создавая небольшой
текст (1 абзац)
- При встрече с другом мне хотелось бы рассказать ему …
- В ближайшее время мне бы хотелось найти ответ на вопрос, почему (или как…, или что делать, если…)…
- Если бы я был на месте …, то я бы…
А теперь прочитайте получившиеся зачины, и выберите тот, который показался вам наиболее интересным и своевременным. В процессе такой деятельности приходит понимание того, что выбор темы – это довольно серьезный этап работы по формированию навыков письма, и не стоит с ним спешить. Становится очевидным, что при выборе темы необходимо учитывать интересы аудитории, для которой предназначен данный текст; кроме того, уже на этом этапе (последнее упражнение) студент может понять, как цель письма влияет на тип текста. Будет лучше, если на эти размышления наведет студентов педагог. Сначала предлагается поразмышлять над вопросом: «Что нового вы узнали о подходах к выбору темы?», а затем дать небольшой комментарий о типах текста и о том, как тема и цель письма могут повлиять на характер текста.